Чудо – свобода Бога*

                                                                     
Не верю в чудеса, и это было б странным:
                                                                        Всю жизнь летать, однажды воспарив…
                                                                                                                                                                              Гилберт Честертон

Данными словами музыканта Андрея Макаревича вряд ли можно без последствий для репутации православного священника начать свои размышления о евангельских чудесах. Вырванные из контекста «не верю» звучат атеистично, но если уж речь о чудесах в Священном Писании, второе или третье правило экзегета дарит возможность на апелляцию своим «читай в широком контексте». Поэтому я приглашаю всех к целому горизонту Евангельских событий.

Одним из моих любимых живых вопросов студентам почти десятилетней давности, когда я еще читал курс новозаветной экзегетики и библейского богословия, был: «Как вы думаете, зачем Господь Иисус Христос творил чудеса?». Самым частым ответом оказывалось: «Чтобы показать Свою славу». В умах молодых ребята стационара и большинства зрелых заочников восторг-удивление их «личного христианского детства» брал вверх и им честно казалось, что нарушение физических законов в нашем закономерном мире, как сетью вылавливало людские стаи и заставляло их новыми глазами смотреть на картину мироздания. Ведь рядом произошло нечто выходящее за рамки, а значит «после» всё будет теперь кардинально иным, чем «до». Однако на поверку психология религиозного человека оказывалась не такой последовательной. С нарушением законов природы в нашей частной жизни или жизни нашей семьи сталкивался практически каждый: избавление от фатальной болезни по молитвам, выживание в катастрофах, протянутая рука помощи на краю пропасти и другие. Но вот чтобы эти очевидные чудеса оставляли нас в постоянном активном переживании наличия и метафизического мира, и Бога в частности — увы, но нет. Нас хватало максимум на полгода максимально серьезного отношения к своей душе, к доскональному исполнению высокого закона Неба — Евангелия, а чаще все ограничивалось месяцем, неделей, и мы констатировали, как медленно сползаем в суету мира и повторение прежних греховных ошибок юности. Чудо на поверку оказывалось внутривенной инъекцией, дававшей скорый эффект, но исключавшей выздоровление без глубочайшей перемены прошлого (прежнего) образа жизни. Так было и во времена земной жизни Иисуса Христа. Вторая Ипостась нашего Бога видела и знала, что чудеса фундаментально не изменяют глубинного человека и не базировала именно на этом эффекте множественные евангельские исцеления, насыщения, воскрешения… А подлинной причиной Христовых чудес (и правильным ответом на зачётах) была… любовь. Господь делал чудеса по любви! Он не сделал ни одного чуда просто по желанию «поиграть божественными мускулами», как иногда думают многие верующие. 10 лет назад на лекциях я давал вспомогательный наводящий вопрос студентам: «А вспомните хотя бы одно чудо, которое Христос сделал ради Самого Себя?». И ребята, перебирая в памяти всё вспоминающееся, расплывались в улыбке блаженной эврики. Не было таких чудес. Ни одного чуда не было… без любви! Христос как Человек с сердцем, сжимающимся от видимой боли другого, просто не мог проходить мимо. Страдание других вызывало страдания в Нём, и Он исправлял мир, делая его гармоничным, а значит и более счастливым, пусть и по земным меркам. И вдовы, без древнего пенсионного фонда обреченные на полуголодное существование, получали воскресшими своих сыновей; не видевшие света, но желавшие выйти на новую ступень пусть и материального познания, обретали функционирующие глазные яблоки; родители, сконцентрировавшие почти всю радость бытия в своих детях находили их здоровыми. Христос видел больного, страждущего, смерть физическую, оставившую пустоту в душевном пространстве близких и… рушил всю логику земной материалистическо-биологической последовательности — открывал философский камень, превращавший воздух в пищу, створожившаяся кровь в жилах мертвецов опять становилась жидкой, больные клетки испарялись… Чудеса обретали бытие по остаточному принципу, оказываясь совсем не самоцелью. Богу было больно, Бог старался исправляя нашу боль исправить и Свою. И доказать не центрозначимость чудес достаточно несложно на основании самой Священной истории Нового Завета. Когда Господь впервые сказал о Своём крестном пути? После исповедания Его Сыном Божиим апостолами в лице Симона-Петра у вечернего костра близ Кессарии Филипповой (Мф. 16:13-20). То есть три года сопровождения Мессии наконец сложили в сознании апостолов образ Иисуса из Назарета уже не только как пророка или проекции Иоанна Крестителя, Илии, Иеремии, а как Сына Бога. Не ежедневные чудеса, в огромном количестве творившиеся перед их глазами, каждое из которых выходя за пределы объяснимого наукой того времени, могло стать причиной веры, а именно методичное и множественное согласование между словами и делами. В Евангелии это звучало как «ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф. 7:29). То есть апостолы оказались подлинно подготовленными к миссии самостоятельной проповеди Христа распятого и воскресшего не тогда, когда с открытыми ртами поражались диву исцелений и воскрешений, а когда раз за разом убеждались, что Он как говорит, так и чувствует, и так же поступает. Иисус имел «власть как право» говорить о высоких истинах, поскольку и жил по этим истинам, в отличие от раздваивавшихся фарисеев. Более того, Господь уже на первом этапе своего общественного служения отверг первозначимость чуда как инструмента глубокого воздействия на сознание или веру человека. Помните Его искушение в Кваратании — сорокадневной пустыни (Мф. 4:1-11)? Федор Михайлович Достоевский в своей главе «Великого инквизитора» «Братьев Карамазовых» уже трансформировал святоотеческий опыт экзегезы данного фрагмента священной истории. Важно ведь не сюжет искушений, а единая цель, которую преследовал сатана. Во всех трёх случаях лукавый предлагал сделать чудо не по любви, а, следовательно, и не для другого, а сделать его именно для Себя: «Хочешь есть — сделай круглые камни хлебами и насыться…», «Хочешь успеха Своей проповеди? Открою Тебе секрет — люди падки на все необычное! Прыгни с портика храма, и Твоя непогибель заставит последовать за Тобой и слушать Тебя открыв рот», «Есть и другой инструмент социального успеха — стань богатым и заботься обо всех. Люди пойдут за тем, кто ежедневно обеспечивает их нужды, и ты будешь лидером». И вот тут ярче всего открывается жертвенная Природа Бога даже до Креста — Бог может и хочет дарить бытие, облагораживать творение, обогащать его качественно. Он отдаёт. И если исключительно гипотетически предположить, что забота Бога вдруг приобретёт вид кругового цикла — Он Сам станет предметом Своей заботы, всё, абсолютно всё разрушится (размеры этой деструктивной коллизии безграничны!). Поэтому это и невозможно. А вот видеть примеры локального разрушения отдельных людей — богов с маленькой буквы (Ин. 10:34), когда их забота заключается в обслуживании только собственных нужд, наблюдаема нами опытно почти ежедневно, и деградация таковых налицо. Господь и Сам встречал таковых до распятия. Стоя на доследственном приёме у Ирода Антипы, по слову святителя Амвросия Медиоланского, Он не воспользовался Своими неограниченными возможностями (Лк. 23:8). А ведь удовлетворив просьбу-приказ показать чудо, Он мог бы обратить к вере иудейского тетрарха, сделав своим последователем… Но! Мы то уже знаем, что бесполезно «верить чудесам, как и летать, однажды воспарив…». В своём «Диалоге» святой Иустин Философ, когда его спросили, какое из чудес Христа он считает самым могущественным, назвал «великое терпение в великих испытаниях». Не исцеления, не насыщения, даже не воскресение Лазаря… Перманентная, апогейная боль и терпение Бога — вот ядро живого бытия и самое сложное для выполнения, а никак не чудо в виде безболезненного нейтрального фокуса… Настолько боль и страдания конструктивны, ибо вызывают ответное желание исправить их. Это важнейшее открытие — оживание в Вечность посредством ежедневного переживания за другого — Христос оставляет и нам, рассеивая в микро-философских открытиях мыслителей последних 2-х тысячелетий. Как трогает Чапековское: «Когда животное бьют, глаза его приобретают человеческое выражение. Сколько же должен был выстрадать человек, прежде чем стал человеком»?

Святитель Иоанн Златоуст обратил внимание на эту взаимозависимость, когда приступил к интерпретации книги Деяний апостольских. «Почему не сказано «Чудеса апостолов»? Ибо не одно и то же — деяния и чудеса; между теми и другими большая разница… Хотя апостолы и чудеса творили, но чудеса имели свое время и прекратились, деяния же во всякое время должны являть в себе все, желающие получить спасение». По Ремарку, «чудо всегда ждёт нас где-то рядом, ждет с отчаянием» («Время жить и время умирать»).

Оказывается, все сверхплотное и долговечное возникает не на основании крутых форсажей чудесного, а именно постепенном усвоении и анализе происходящего вокруг тебя, твоём включении в процесс удобрения и обожения мира, как это делал Спаситель в Своей земной истории. 

Именно данную евангельскую идею вместо альтернативного магизма или же механической теории подхватили и близкие православному христианству мыслители Алексей Лосев в своей «Диалектике мифа», сославшись, что «совпадение случайно протекающей эмпирической истории личности с её идеальным заданием и есть чудо» и Василий Розанов. В розановской концепции чуда («Чудесное в жизни и истории») заключилась так называемая «философия ключевого факта», из которого впоследствии вырастет популярное на Западе антифаталистическое представление о том, что достаточно изменить некую малую, кажущуюся незначительной деталь, чтобы коренным образом изменить ход мировой истории. Этот принцип претворения микро-добродетели в макро-прогресс уже представляющийся чудом положили в основы своих произведений и Рэй Брэдбери «И грянул гром», и Айзек Азимов «Конец Вечности». И именно эта малость — позитивное влияние как помощь образу и подобию Божию — и является подлинным ядром чуда, в то время как краткое иллюзионистское «вау!» не более чем хвост кометы.  

По большому счету мы все призваны продолжать чудеса, переступая через своё обособленно-эгоистичное, материализуя Божий голос в себе — совесть. И житийная литература с патериками суживает наши разлетающиеся мысли до определенного. Один «монах, идя по городу, увидел исхудавшую девочку в лохмотьях, которая просила милостыню. «Господи, сделай что-нибудь, прошу тебя», — обратился к Богу инок. Потом ему встретился отчаявшийся отец, затем неправедно осужденный. Монах снова воззвал к Богу: «Господи, посмотри, сколько бед… Сделай что-нибудь для них!». Ночью подвижник услышал голос Господа: «Я уже кое-что сделал: Я создал тебя».

Епископ Вениамин (Погребной)

5 2 votes
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомление о
guest
0 комментариев
Inline Feedbacks
View all comments